В.И. Любушин (Петропавловск)

РУССКОЕ "ДИОНИСИЙСТВО" ПАВЛА ВАСИЛЬЕВА

Впервые глубокую разработку мифологемы "дионисийство" в России сделал в начале XX века Вяч. Иванов. В таких работах, как "Существо трагедии", "Эллинская религия страдающего бога", "Дионис и прадионисийство" философ ввел в русскую науку и культуру категорию, оказавшую существенное влияние на развитие литературного процесса и русской культурологической мысли. Более того, ее гносеологический потенциал и по сей день далеко не исчерпан.

Именно мифологема "дионисийства" позволяет осознать и почувствовать фундаментальную миссию творчества того или иного художника слова. Открытие "дионисийства", связанное с именами Ф. Ницше и Вяч. Иванова, вывело постижение феномена культуры и искусства на онтологически уровень, на выявление таких масштабных закономерностей, о которых предыдущая филологическая и искусствоведческая мысль не могла даже и мечтать. Тогдашняя наука, увлекшись фактологией, конкретикой и эмпиричностью позитивизма, постепенно превращалась в каталог и склад категориального свойства.

Никто, пожалуй, не будет оспаривать мнение, что культура античности стала основой европейской культуры (как западной, так и восточной). Несомненно ее частичное или косвенное воздействие на другие мировые культуры. Контакты и диалог, взаимовлияние осуществлялись на самых различных уровнях: не только на государственном и частном, на органическом и искусственном, но и на сложных и упрощенных, мирных и враждебных, поверхностных и фундаментальных. И дело не только в том, что в Россию культурные потоки "дионисийства» проникали постоянно или прерывисто через византийские и западноевропейские источники, но и само "дионисийство" было, в сущности, явлением мировой жизни, естественным "геном" любого национально-культурного пространства, началом повсеместным и существенным.

Россия носила в себе ген "дионисийства", и он в ней проявлялся особенно ярко и значительно. Вяч. Иванов замечает: "Растительные соки и распускающиеся почки - не Дионис, но от него - сокровенный трепет и волнующийся наплыв избыточной силы в ее грозящем радостью «напухании» и торжествующем разрыве..." И добавляет; "Обилие - как сила, и переполнение, как пафос, - это Дионис"1.

Избыток и обильность, полнокровие и переполнение, страстность до гибельности, не знающая меры и границ, не.только привилегии греческого Диониса, но и восточнославянского Ярилы, древнеегипетского Осириса, индийского Камы и других национальных божеств языческого пантеона. Эта дионисова сила проявляется в виде священного пророческого озарения и экстаза. Древние греки находили упоение и вдохновение на краю бездны, в урагане оргий, в "дуновении исступленного бога", его прерывистом и судорожном дыхании. Следствием безумия "дионисийства" становится здоровая одержимость, выражающаяся в музыке.

Одной из порожденных ею разновидностей является поэзия.

Но Дионис, сын Семелы, не только божество жизни и плодоносящих сил, природной исступленности и восторга, но и бог страдающий, погибающий и вновь возрождающийся. Сущностью и символом его переполнения выступает вино как пробуждение оргиастического начала, как играющая избыточной силой кровь одного из самых почитаемых богов древних греков. Для того чтобы этот оргиастический восторг перевоплотился в культурное действо и искусство, нужен был амбивалентный ему элемент. И он явился в лице Аполлона Мусагета и "аполлонического" начала.

Экстазы и восторги, как вечнозеленые побеги рождались на древе - теле Диониса - и пробуждали мистическое состояние, творчество, "голоса" неба. И тогда в душе возникало ощущение чуда и тайны, без которой нет поэзии, вырисовывался пунктиром сложный внутренний мир человека, остро ощущались внешний Космос и действительность, нарастала предпосылка творческого огня. Но в силу созидательного аполлонического начала, заложенного в "древе жизни", эти "мистические" озарения и образы превращались в строй, метр, слово, стиль, тот порядок, имя которому культура.

Поэт, как носитель Дионисия и Аполлона, всегда есть страдающая жертва, страсть с болью и наслаждением, но и творец, победитель, демиург. Даже умирая через дионисову исступленность и душевное самосожжение, подлинный художник, поэт одерживает победу над сном разума и чувства, над вечностью через свое творчество. Выступая жертвой и как бы самоуничтожая себя, творец-художник,

живым огнем переживаний и мыслей наделяет собственных "детей", то есть свои произведения. Тогда они продолжают жить и после смерти тех, которые их создают. К поэтам с ярко выраженным "дионисическим" и "аполлоническим" началом относятся Пушкин и Лермонтов, Тютчев и Фет, Блок и Цветаева, Хлебников и Гумилев, Есенин и Васильев... Они превращали жизнь в творчество, а творчество в жизнь, за что и дорого расплачивались. Естественно, что соотнесенность этих начал у каждого из них протекало индивидуально и своеобразно. Но важно отметить, что страстно-экстатическое состояние и организующая его форма выражены предельно сильно и отчетливо. Ибо нет великой и подлинной поэзии там, где нет "исступленного" чувствования и дерзающих мыслей, сцепления ассоциаций и озарений. Но наличие "дионисизма" предполагает в свою очередь и трагизм бытия и судьбы художника.

Павел Васильев в своей художнической и человеческой сущности - чудо и одновременно тайна. Яростно влюбленный в жизнь и поэзию и от этого преступающий определенные границы и нормы бытия, он - победитель и жертва одновременно. Статья М. Горького "Литературные забавы", начавшая литературную и общественную травлю автора "Песни о гибели казачьего войска", "Соляного бунта", а в мае 1935 г. "Письмо двадцати" - с точки зрения тоталитарного режима правильно санкционировали возможность уничтожения всего "неординарного", слишком яркого и неоднозначного в классовом отношении, не согласующегося с генеральной линией Партии и несущего в себе то "правый уклон", то "левый уклон". Поэт уже за свое "дионисийское" нутро был обречен на гибель. Поэтому так трагичны и алогичны с точки зрения нормативного человека судьбы А. Блока, С. Есенина, Г. Гумилева, О. Мандельштама... В этом ряду и Павел Васильев. Его невозможно представить номенклатурным "генералом" от Союза писателей СССР или хотя бы в одном ряду с Е. Долматовским, С. Щипачевым, С. Михалковым. Речь здесь даже идет не о степени талантливости, а о судьбе. И разве это не судьба, замешанная на "дионисийстве"2:

Я, детеныш пшениц и ржи,

Верю в неслыханное счастье.
Ну-ка, попробуй, жизнь, отвяжи

Руки мои

От своих запястий!

Но у поэта мы находим и совершенно противоположное:

Попрощайтесь, попрощайтесь, дорогие, со мной, я еду

Собирать тяжелые слезы страны.

Посмотрите, как сталкивается в амбивалентной сшибке "неслыханное счастье" с "тяжелыми слезами страны". Одно - результат веры, и поэт не может быть без этого. Другое - результат личного трагического опыта, превращающий стихи в потрясающий по искренности человеческий документ и творение искусства. Когда мы читаем у Васильева: "Родительница степь, прими мою, окрашенную жаркой кровью степную песнь!", то вспоминаем у Пушкина: "Есть упоение в бою, и бездны мрачной на краю, и в разъяренном океане, средь грозных волн и бурной тьмы, и в аравийском урагане, и в дуновении чумы. Все, все, что гибелью грозит, для сердца смертного таит неизъяснимы наслажденья / бессмертья, может быть, залог". У Блока: "Узнаю тебя, жизнь, принимаю и приветствую звоном щита". У Есенина: "Все мы, все мы в том мире тленны, тихо льется с кленов листьев медь... Будь же ты вовек благословенно, что пришло процвесть и умереть".

"Дионисийство" П. Васильева укоротило его жизнь до двадцати семи лет, но обессмертило его и сделало классиком русской поэзии XX века. При этом его поэзия является концентрированным выражением русской души, русского характера. Он - национальный поэт-евразиец, в котором сибирская мощь и широта уживаются с казацкой закваской и яркой удалью, крестьянская основательность - с русской песней, интеллигентское творческое трудолюбие - с бытом небольших провинциальных городов тогдашней Евразии (Павлодар, Кокчетав, Петропавловск, Акмолинск, Атбасар, Омск, Семипалатинск, Но­восибирск, Хабаровск), половодье сибирских рек от Иртыша и Ишима до Оби и Амура, Лены-с просторами степей Казахстана и необъятным царством тайги, экспрессия и горячий темперамент киргизских (казахских) джигитов - со спокойными ритмами жизни русских сел и деревень, обжигающие тело и душу морозы - со знойными и душистыми ветрами раскаленных пустынь.

"Я рос среди твоих степей..." (с. 48).

"Над степями плывут орлы от Тобола на КаркаральГ (с. 60).

"Мартыны и чайки кричат над Балхашем, и стадо кабанье гры-

" зет камыши" (с. 63).

Вновь старый Омск нам кажется знакомым, как старый друг, оставленный в степях" (с. 75).

"Листвой тополиной и пухом лебяжьим, гортанными криками вспугнутых по мшистым низинам, по склонам овражьим рассыпана ночь прииртышских страниц" (с. 77).

"Мой Павлодар, мой город ястребиный...» (с. 119).

"Теки, Иртыш, выплескивай язей - князь рыб и птиц, беглец зеленоводый"(с. 194).

"Не матери родят нас - дом родит" (с. 498).

И хотя быт у П. Васильева "дремучий", он любит его краски, материальность, вещи, из которых он состоит, спаленки, цветы на шалях и одеялах, на подоконниках, ситец и кофты, занавески, серьги и сарафаны, ''водку из неполного ковша", пельмени и "лепешки в масляной полуде", самовары и чашки, полные чаем, кумыс и парное молоко.

Революция по своему характеру была "безбожной" и "богонена-вистнической". Ее устраивали аскетизм, стиль поведения и моды времен военного коммунизма - царство уравниловки, "железный" порядок. Ее символом после окончания гражданской войны становится имя вождя - Сталин, стальной. Творчество и человек, художник должны быть взяты под контроль. Они станут "колесиком и винтиком" одного единого социал-демократического механизма, приводимого в движение всем сознательным авангардом всего рабочего класса"3. Так еще в 1905 году запрограммировал литературный процесс В.И. Ленин, отказав литературе в ее имманентном развитии.

П. Васильев не мог быть ни "колесиком", ни "винтиком", как и любой другой подлинный поэт. В нем, кроме бурного проявления "дионисийства", разудалого и страстного, органически жило стремление к "аполлоническому" совершенству формы и мастерству "ваятеля" слова. И он стремительно развивался в сторону этого совершенства, удивляя многих собратьев по перу и читателей своей не по годам художественной зрелостью.

Мню я быть мастером, затосковав о трудной работе, Чтоб останавливать мрамора гиблый разбег и крушенье. Лить жеребцов из бронзы гудящей, с ноздрями как розы, И быков, у которых вздыхают острые ребра (с. 151).

В стихотворении "Каменотес" (1933) звучит тот же лейтмотив о мастерстве:

Нет, я окреп, чтоб стать каменотесом, Искусником и мастером вдвойне. Еще хочу я превзойти себя, Чтоб в камне снова просыпались души, Которые кричали в нем тогда, Когда я был и свеж, и простодушен.

Но кто владеет этого рукой,

Кто приказал мне жизнь увековечить

Прекраснейшую, выспренную, мной

Не виданной, наверно, никогда?

Ты тяжела, судьба каменотеса (с. 179-180).

"Еще хочу я превзойти себя" - дионисийское начало и желание превратить его в искусство. Перед нами метаморфоза жизни, переходящей в поэзию.

В русской поэзии XX века редко встретишь поэтический образ такой изобразительной мощи, жизненной энергетики и национальной почвы, как у П. Васильева. Разве что иногда у С. Есенина и С. Клычкова. А в прозе, конечно, - у Вс. Иванова и М. Шолохова в "Донских рассказах" и первых книгах 'Тихого Дона".

Четвероногие, как вымя,

Торчком,

С глазами кровяными,
По-пенному разинув рты

В горячечном, в горчичном дыме

Стояли поздние цветы (с. 525).

Никакой физиологичности, в которой поэта обвиняли многие критики, никакой "фламандской палитры". Это потрясающая по силе воздействия органическая поэтическая зарисовка русского поэта-евразийца, русское "дионисийство", из которого в воображении поэта рождаются и оживают коровьи рога и вымя, знакомые ему по казачьим станицам Зайсана, медленно бредущим в степи стадам, подгоняемым не только щелкивающим ожогом кнута, но и гортанными выкриками пастухов. И не возник ли этот образ из "Христолюбовских ситцев" по ассоциации с картиной из стихотворения "Павлодар"?

Вспоенный полносочным молоком

Твоих коров, мычащих на закате.

Я вижу их, - они идут, пыля,

Склонив рога, раскачивая вымя,

И кланяются низко тополя,

Калитки раскрывая перед ними (с. 118).

Такое мог написать только русский поэт, носящий в себе концентрированное выражение национального духа и характера. И в этом его провиденциальное значение для современной России, так нуждающейся в лечении и выздоровлении от своего беспамятства. Она должна приобщиться к источнику и пить глубокими глотками вино отечественной культуры, замешанной на "дионисийстве" А. Блока и С. Есенина, М. Цветаевой (московского периода), И, Бунина, Н. Клюева и П. Ва­сильева. При этом не отменяется великая роль для русской культуры поэзии А. Ахматовой, О. Мандельштама, Н. Гумилева, Б. Пастернака, В. Хлебникова, А. Твардовского, Н. Заболоцкого. Просто имеется в виду более концентрированная "русскость" тех, о ком говорилось выше.

У Вяч. Иванова встречаем интересную мысль: "Дионис был не от сего мира. Он хотел божественной жизни и делал ее действительно божественной, как только к ней прикасался; чудесно воспламенялась она тогда и, как вспыхнувшая бабочка, превращалась в пепел"4. П. Васильев совершил то же, что и Дионис. Он превращал под своим пером реальную жизнь в поэтическую (божественную, дионисическую и аполлоническую), зажигал прикосновением таланта все живое, не превращая его в пепел, а преображая в чудо поэзии. Если уместно сопоставление поэтической изобразительности Васильевского творчества с живописью, то, конечно, это аналогия с В. Суриковым. Та же широта и удаль национального характера, та же народность в красках, ритмах, интонации и характерах, мощная пластика образов, яркость и сочность, евразийская хватка в манере и мысли.

Следует согласиться с литературоведом Г. Тюриным, отмечавшим "бурный вулканический всплеск эмоциональной энергии и жизнелюбия ... мощную динамическую напряженность" поэтического голоса П. Васильева; с писательницей Г. Серебряковой, говорящей о том, что вместе с поэтом в дом "ворвались с гиком и песней, стихийная могучая Матушка Русь ... Васильев, худощавый, стройный, казался нам одним из тех, кто в далекой древности, в Элладе, заставил поверить в божественное происхождение поэзии"; со словами Н. Кончаловской о том, что это был "подлинный талант, всепобеждающий, как откровение, как чудо...".

И снова слово "чудо" как подтверждение "дионисийства" П. Васильева. С этим "чудом" соглашаются Б. Пастернак, А. Серафимович, С. Подеолков, В. Цыбин, Вл. Солоухин -художники слова разные и самобытные. Но остается еще и "тайна" П. Васильева, нами еще во многом не разгаданная. И будет ли она разгадана в будущем, как все гениальное и подлинное? Правда, об основном П. Васильев нам поведал:

Я, у которого

Над колыбелью

Коровьи морды

Склонялись мыча,

Отданный ярмарочному веселью,

Бивший по кону

Битком с плеч,

Бивший в ладони,

Битый бичом,

Сложные проходивший науки, -

Я говорю тебе жизнь: нипочем

Не разлюблю твои жесткие руки! (с. 365).

Позволю заметить, что П. Васильев последних лет, последних месяцев, последних дней - поэт трагедийный, поднявшийся до высот греческой трагедии. Это принципиально новая качественная ступень развития его таланта. Этот путь он только начинал, но даже в немногочисленных произведениях, которые дошли до нас, так сказал о времени и о себе, как немногие.

Автор статьи ставил перед собой задачу не только показать национальное значение поэзии и личности П. Васильева, но и включить его через мифологему "дионисийства" в пантеон мировой поэзии, считая, что поэт это заслужил.

1 Иванов Вяч, Эллинская религия страдающего бога // Эсхил.
Трагедии/В пер. Вяч. Иванова. М., 1989. С. 319.

2 Васильев П. Стихотворения и поэмы. Л., 1968. (В дальнейшем
все цитаты по этому изданию с указанием страницы в тексте).

3 Ленин В.И. Партийная организация и партийная литература //
Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 12. С. 99.

4 Иванов Вяч. Дионис и прадионисийство. СПб., 1994. С. 36.

Любушин В. И. Русское «дионисийство» Павла Васильева // Павел Васильев. Материалы и исследования. – Омск, 2002. – C.4 – 12.