Редко бывает, чтобы первое же крупное произведение молодого писателя получило такое широкое признание, как это случилось с романом Сакена Жунусова «Дом в степи». Эта книга быстро завоевала популярность у казахского читателя, а ныне переведена на руский язык. Глубокое проникновение в духовный мир сельских тружеников, широта социальных обобщений, художественное мастерство делают роман таланливого молодого писателя заметным явлением в культурной жизни республики.
Роман С. Жунусова «Дом в степи» выдвенут на соискание Государственной премии Казахской ССР имени Абая.
Ниже мы публикуем отрывок из романа в переводе Н. Кузьмина.
...А время тогда было, как вспомнишь – хуже не придумаешь. Год змеи выдался тяжелым и народ еле таскал ноги. Весны уж не думали и дождаться. Многие прирезали последнюю скотину и к весне оказалось совсем голенькие. Куда народу было подаваться? Мужчины пошли пасти скот Малжана, а бабы...Что уж говорить,- бабы тоже нанимались у него батрачить, но что они заработают?
Войдут с огнем, как говорится, а выйдут с золой... Тяжелое время.
Как-то Султан позвал меня и мы долго рассуждали о совместном хозяйстве. Вроде, придумывалось что-то... Позвали стариков, молодые пришли. Султан прямо к делу приступил.
У меня, говорит, есть одно соображение... Вот дожили мы до весны, и очень хорошо, что дожили. Но как это нам далось? Скот-то, который остался, к концу зимы уже углы сараев и кизяк грыз, а дети все мешки перетрясли, где курт был и еремшик, все крошки подобрали. Я, говорит, подсчитал: за зиму в нашем ауле умерло больше десяти ребятишек. Не от болезни умерли! От голода! И вот я говорю — если мы не избавимся от этого проклятого голода, нам всем конец придет. Всем! И напрасно вы радуетесь весне. Думаете, зиму пережили и все хорошо? Опять к баю собираетесь наниматься?
— А что нам делать? — говорит тут старый Боташ. — Что нам еще остается? Или как это в пословице: гонит двух коз, а свистит на всю степь. За душой у нас ни крошки хлеба, а мы будем сидеть сложа руки! Ничего этим рукам не сделается, пускай поработают.
Болтливый был этот старикашка Бопаш и вечно с мокрым носом. Хлюпает, шмыгает, как раскаленное шило в воду сует. И вот сказал он это Султану, снял свою драную шапчонку, отвернул уши и снова натянул.
- Кто глотает,- голодает,- тот не голодает. И если мы до осени на жановском молоке дожевем, то беды, думаю, от этого не будет. С поганой овцы хоть шерсти клок.
Тут его еще кто-то поддержал из стариков.
- Что же,- говорят,- нам теперь и умирать, сложа руки?
Султан аж задрожал, аж закипел.
- Сложно руки, умирать, говорите? А надолго ли вам хватит объедков с байского стола? Зима-то подойдет, так бай оставиттолько тех, кто коней сможет пасти. А все остальные куда денутся?
- Так что нам делать? –не унимается Боташ.
- Или мы уж совсем не мужчины?
На что годимся? Неужели только на то, чтобы у бая работать?
Тут подтянулись наши парни и уже не сводят с Султана глаз.
- Сурок, - говорит он,- и тот на зиму запасы. А мы у байского стола объедки собираем. Или вы опять надеетесь, что поедете в Омск и мешок муки привезете? Но только надолго ли вам хватит этого мешка? Да и на что вы его теперь выменяете? Скота-то совсем не осталось... Давайте лучше сделаем так: вот после Митрия остался кусок распаханной земли. Посеем хлеб на нем. А соберем урожай – тогда хоть ребятишки не будут голодом сидеть.
Султан умолк и посмотрел на собравшихся. Старый Жусуп вздохнул и опустил голову.
- Что ж, сынок, это было бы хорошо. У Митрия, помнится, пшеница хорошо росла. Только вот скотина Малжана все вытоптала. Разве уследишь за его табунами! Как бы опять беда не повторилась.
— Бояться нечего, — сказал Султан.— Если надо — все лето будем караулить. Пусть только сунется!
— Так-то это так... — тянул Жусуп. — А как сохи! Где взять?
— Все будет хорошо, отец. Вот сидит Кургерей, сын Митрия. Он нагляделся у отца. Обещает сам ковать плуги. Ну, и я ему помогу...
— Кургерей... А если ему вдруг опять все надоест и он возьмет да и удерет в Омск? Ищи его потом свищи!
Тут уж я не выдержал.
Жок, — кричу по-казахски. — Ты, аксакал, неправильно говоришь. Ты умрешь и я умру. Руки есть, работа есть. Беспокоиться не надо.
Говорил я тогда еще плохо и все, кто были,рассмеялись.
- Ай, молодец! Совсем хорошо научился говорить.
- Конеяно, говорю. Уши есть, язык есть. Научишься.
Снова рассмеялись, и после этого перешли сразу к делу. Султан говорит:
- Значит, мы с Кургереем беремся за инвентарь. Ничего страшного: глаза боятся а руки делают. И о тягле не надо беспокоиться. Коней не хватит, коровы есть. Запряжем, если что...
Но Боташ опять загундосил, замотал шапкой:
- О чем он говорит! Единственную кормилицу и - в соху? Да мы лучше сами запряжемся!
- А что, если надо, и запряжемся!- твердо проговорил старый Жусуп и поднялся как бы давая понять, что обо всем переговорено и надо браться за дело.
Ну принялись мы тогда и на первых порах хлебнули горя. С одной стороны-народу мало. Семей пять с Боташом все-таки не решились и нанялись к Малжану пасти скот на джайляу. А тут еще троих человек Султан отправил к Жаман-Тузу, возить в город соль — зарабатывать всем на пропитание. И хорошо сделал, что отправил. Они потом приехали и привезли два мешка ячменя... А с другой стороны — тягло. Лошади, те, что сохранились, отощали настолько, что останавливались в борозде. Той весной даже пара гнедых Султана совсем выбилась из сил. И пришлось нам запрягать коров. И тоже — и смех, и грех. Они, оказывается, норовистые, особенно молодые. Приучи-ка их к сохе! А приучили — молоко пропало...
Словом, досталось нам. А тут еще лизоблюды байские — смеются, грозят как понаедут. «Вы, говорят, теперь только суньтесь на порог. Ишь, клячи, решили жиром обрасти. Посмотрим, посмотрим, что вы запоете, когда с голоду начнете пухнуть...»

Прискакал как-то с дружками малжановский парень Карабет. Правильно-то не Карабет его звали, а Карасай. Карабегом мы его за большое родимое пятно прозвали. И он самому Малжану племянником приходился, сын его брата Тальжана. У этого Тальжана полон дом лопузой детворы, и он всю жизнь батрачил на брата. Так и замерз в стужу с его табуном… Ну, а Карабет остался у дяди и в ту пору уже потявкивал на всех, как сурок. Ему тогда лет шестнадцать-семнадцать было.
Значит, прискакал он с дружками и разорался:
- А ну, кричит, убирайтесь! Земля тут наша и ничего всяким попрошайкам,нищим пасбища портить!
Разошелся и камчой давай хлестать по чему попало: по коровам, по лошадям. Лупил прямо по глазам. А Султан как раз за плугом шел. Увидел он это и не стерпел: подскочил, сдернул его с седляи сам вскочил на лошадь. Дружки Карабета как увидели его верхом, да еще с камчой в руке, сыпанули кто куда. Не стал он за ними гоняться, а подъехал к Карабету и отдал ему коня. Так тот, вместо того, чтобы тихонько убраться, взял да и огрел Султана камчой по лицу. Злой был, завистливый — настоящий байский выкормыш.
Что тут с Султаном сделалось! Карабет от него отлетел, как мячик. Думаю, что если бы я не подоспел, Султан задушил бы его как котенка. Когда я подбежал, Султан душил его камчой. У того уж язык вываливался... Бросился я, рознял, отнял. Коня мы тогда прогнали камчой, а мальчишка, когда отдышался, ушел пешком. И ведь тоже: только отошел подальше, орать начал: «Отомщу, кричит. Убью!» И долго он так орал, пока из байского аула не подъехали и не увезли его. К нам они сунуться не посмели, и правильно сделали: Султан в ту минуту разорвал бы любого. Да и у меня тоже все кипело...
С того дня оставили они нас в покое. Пахать залежь куда легче, чем целину. Отцовский клин нам дался вроде бы легко. Но вот как за целину взялись — тут мы натерпелись мук. Соха не лезет в землю, хоть плачь, а тут еще коровенки крутятся. Ох, и вредная же в упряжке скотина! Когда мы с Султаном, так еще вроде бы пашется, а только поставишь кого-нибудь вместо себя — все, конец. Еле-еле ковыряет землю, — не пашет, а только портит.
Вымотались мы с ним — ног под собой не чуем. Руки сбиты, в костях ломота. Ночь подойдет, а мы и уснуть не можем. Одна кожа да кости остались.
Но все-таки вспахали, посеяли. Где-то во второй половине мая отсеялись. Пшеница у нас еще с зимы оставалась, берегли ее пуще глаза. И полмешка еще после сева осталось. Так мы эти полмешка поджарили и ребятишкам роздали. Каждому вот по такой деревянной чашке пришлось. Радости было — давно не помнили! Несколько дней вся ребятня как с ума посходила. По зернышку жевали, будто лакомство какое. А мы смотрели на них и чуть не плакали. «Что же, думалось, они осенью станут вытворять, когда мы настоящий урожай соберем!» У многих ведь и молока не стало в доме с этой пахотой, бросили коровы доиться. А с козы, если у кого была, много ли возьмешь?
Так что все надежды наши теперь были на осень. И, надо сказать, все по началу складывалось как нельзя лучше. Отсеялись мы в срок, а дня через два или три, то есть тоже в самый раз, пошли хорошие дожди.
И вот как-то кузнечим мы с Султаном в отцовской кузне, обод натягиваем на колесо, и вдруг слышим — бегут с поля ребятишки и кричат, вопят от радости. А у нас в кузне старики сидели, Жусуп тоже был... Выскочили мы, понять ничего не можем. А крик стоит, как на пожаре.
Мы повскакали на лошадей и тоже туда. Я уж думал что случилось с посевами... Но нет, прискакали мы, обогнали всех баб, ребятишек, и видим — зазеленело наше поле. Еще вчера лежало оно черное и все в буграх, а сегодня, после ночного дождика, проклюнулись ростки, и стало оно как бархатный ковер. Люди топчутся вокруг, с ума чуть не сходят от радости. Свое же все, своими руками заложено!.. И так чуть не до вечера проторчали мы на поле. Вернулись, как с праздника.
И с того дня мы ни на минуту не забывали о своем поле. Ходили, любовались и тут же плевали через плечо, чтобы, не дай бог, не сглазить.
А поле все зеленело, и ростки, едва появившись, стали быстро, будто молодая осока, набирать рост и силу.
В том же году, в это примерно время, мы и с Лизой сошлись. После смерти матери дом совсем осиротел, — ведь что за дом без женщины? Ну, придут когда соседки, постирают, уберут, — все это не то. Дому нужна настоящая хозяйка... А с другой стороны смотри что получается: где мне взять невесту в ауле? Хоть меня и любили, и уважали, но девку отдать за меня никто не соглашался. Чужой человек, другой веры. Уж на что Султан пользовался у всех авторитетом, а и тот ничего не мог поделать. «Хороший, говорят, он парень, но — русский...» Вот и пришлось мне брать жену со стороны, дочь одного переселенца, осевшего в Шарбак-Куле.
И вот женился я, и сразу в моем доме будто просветлело. Ребятишки сытые, умытые, одетые, скачут как жеребята. Пошла жизнь! Не помню уже на который день, но приехал к нам погостить отец Лизы и мы с Султаном повели его на поле «Смотрите, дескать...» Иван Максимович долго ходил по полю, глядел на пшеницу и только крякал. Что-то не нравилось старику, и мы с Султаном в толк не могли взять: что такое? А выходит, что я, хоть и русский, а ни черта в хлебопашцы не гожусь.
— Вы только посмотрите, — принялся за нас Иван Максимович. Вот тут вы по залежи сеяли, а тут по целине. Так кто же так поднимает свежую землю? Кто это пахал? Руки ему оторвать надо. Комья-то почему не разборонили?.. А тут... смотрите, смотрите. То густо, то редко. Эх, вы! И цветник развели. Вот эти желтые цветы — их выполоть надо! Это ж сорняк, они хлебу мешают. Или вы цветы собирались молотить, а не пшеницу?
Долго еще отчитывал нас старик, мы слушали и на ус мотали. А потом он отошел маленько и подобрел.
- Хорошая, говорит, земля тут, были бы руки. Вот вы, — коров тут замучили, людей без молока оставили, а что получилось?.. Давайте-ка так: завтра же соберите всех баб, ребятню всю и пусть они прополют как следует. Вот увидите, как пшеница сразу у вас пойдет...
Два раза нам говорить не надо было. На другой же день, все, кто держался на ногах, вышли в поле. Даже старый Жусуп притащился.
Женщины только на ребятишек покрикивают:
- Эй, чего остановился? Давай, давай. Да не топчи, смотри!
— Ты под ноги смотри, а не крутись. Куда ты уставился? Это хлеб у тебя под ногами, а не трава для коровы...
Иван Максимович оказался прав, — после прополки пшеница у нас сильно пошла в рост и к осени вымахала по грудь коню. И литое такое зерно, тяжелое. А тут как раз дожди утихли, жара настала, и пшеница золотиться начала, желтеть и сваливаться от тяжести на сторону. Все поле полегло, будто куга на болоте.
Я опять съездил к Ивану Максимовичу и позвал его, чтобы он приехал, подучил нас — что и к чему. Никто же никогда серпа в руках не держал! Согласился старик, а на другой день после его приезда суховей задул — ну прямо как из печки. Иван Максимович походил, посмотрел и говорит, что хлеб сохнет и скоро сыпаться начнет. Надо приступать.
Назавтра решили выходить, а вечером у Султана собрались. Старый Жусуп заставил барана заколоть, самого что ни есть жирного — в жертву, чтоб все было благополучно. И вот весь вечер и даже чуть ли не ночь напролет просидели мы у Султана, ожидая утра. Мы сюда серпы приволокли и тесть показывал, как с ними управляться, потом какие-то случаи рассказывал. Хохотали, помню, даже песни пели.
Перед самым утром, когда все разошлись, Иван Максимович говорит мне:
— Ну, ветер сегодня — прямо какой-то шальной. Не помню я что-то такого... Счастье ваше, если уцелеет хлеб.
— Ничего, — пробормотал я, а у самого что-то заскребло на душе. «Неужели, думаю... Ведь какие-то часы остались!»
Спать я в ту ночь не спал, а так, задремал вполглаза. Не до сна что-то было. Проснулся от испуга. Ночь жаркая, и окна, двери в доме настежь. Я вскочил и ничего не могу понять. Крик, плач, куда-то бегут. Выскочил и я. Бегут бабы, ребятишки. Небо все в огне и к огню этому с криком, как верблюды, несутся раздетые люди. Словно обезумели все... я, как сообразил, окостенел весь.
Горел хлеб. Подбежали мы, бросились тушить. Да только что сделаешь? Огонь выше человека полыхает, а мы, как вскочили, так и прибежали ни с чем. Ну, сорвали что на ком было: кто рубашку, кто чапан. Я, например, так штаны снял и штанами принялся хлестать. Только чего уж там... Хлеб-то сухой весь был, так огонь будто расплясался на поле, Гул стоит, треск — как он шел стеной.
Народ кричит:
— Воды!
— Кошмой надо...
Да разве огонь будет ждать! И потом — на него теперь целое озеро можно вылить: не уймешь. Сушь, а тут еще ветер проклятый. Искры летят, дым завивается куда-то по ветру, люди мельтешатся, и уж не понять — не люди ли горят вместе с хлебом.
Много было страху. Всего и не расскажешь.
Спасли мы тогда только крохотный клочок, — переплюнуть можно. Остальное все слизнуло. Потрещал еще немного огонь и в степь ушел. Слабее стал, ниже и где-то унялся. А у нас пусто осталось, черно. Кто-то плакать принялся. Я смотрю — в саже все, подпалились, а у Султана один ус совсем сгорел. Постояли мы, помолчали и медленно потащились домой. И никто ни слова, ни голоса — будто с похорон идем.
Но все уже тогда понимали; что это не так просто занялось, что беда пришла из байского аула. Однако говорить той ночью никто не говорил...

Первое поле: Отр. Из романа «Дом в степи» / С. Жунусов; Пер. с каз. Н. Кузьмин // Сел. Хоз-во Казахстана. – 1967. - №11.- 62-63 с.