ВОСКРЕСНУВШИЕ ИЗ ПЕПЛА ВРЕМЕНИ...

Любушин В.И.

Наступит ли прозрение в сознании общества... Двадцатый век для России, потом СССР, далее для стран СНГ - время необычайно тяжелое и трагическое. Какими мы выйдем из этого испытания, зависит от нас самих, от нашего стремления к истине и покаянию. История Северо-Казахстанской области, этой небольшой клеточки большой шахматной доски, отмечена всеми достижениями и падениями, традициями и надеждой, улыбкой и кровавыми метами всей страны. Казахстан долгое время был местом ссылки не только отдельных людей, но и целых народов. Да и сам он пострадал от кровавых репрессий не меньше, чем другие республики бывшего Союза. Самое поучительное, наверное, не только почему власть и общество руководствуются часто злобой и насилием, но и высота человеческого духа, мужество, состояние человека в самых экстремальных и невыносимых условиях.

В нашем очерке будут представлены судьбы и люди из различных слоев: простая крестьянка, выдающийся философ, скульптор, поэт, композитор, художник. Их жизнь так или иначе связана с нашим городом, городом на северной границе Казахстана, названным при основании в честь святых Петра и Павла.

***

Клавдии Егоровне Быковой, в девичестве Русиновой, идет 91-ый год. Она одна из старейших жительниц нашего города. Необыкновенно яркий рассказчик, хлебосольная и гостеприимная хозяйка. Много пришлось ей хлебнуть горя, многое перевидать на своем веку. Но удивительно и другое - удалось сохранить живой ум и дар острого точного слова. Послушаем ее рассказ:

"Родилась я в Новониколаевской губернии 25 августа 1907 года, ныне это Новосибирская область. Село наше называлось Меньшиково, было в нем триста дворов, две мельницы, около протекала резвая речушка, в которой мы любили плескаться. Хорошие места... Много ягод, грибов, ореха. Часто в лес ходили за ними и собирали для дома.

Семья была большая, дружная. Отец, Егор Федорович, после семилетней службы в армии вернулся домой и женился на Прасковье Гордеевой. Нарожали нас семь детей. Старше меня - сестра Татьяна, остальные - братья и сестры младше - братовья Саня, Вася, Борис, сестры Александра и Ира. Жили хорошо, дружно, на столе все основное было, да и прикупали что-нибудь в местной лавке. Хозяйство было крепкое, и беды не знали.

А привалила она, и великая, как революция и гражданская война начались.

Господи, каких ужасов мы не обтерпелись тогда. Через наше Меньшиково кого только не проносило. И белые, и красные, поляки, и чехи, австрияки и партизаны разной окраски.

Всем дай", всех накорми, не пикай - иначе пристрелят - и все тут. Вскоре мать дорогую потеряли - от тифа скончалась. А через этих всех "друзей народа" разорилось наше хозяйство, а мы часто голодали.

С мужем моим, Александром Яковлевичем Быковым, познакомилась я у себя на дому. Отец сдавал комнату для приезжих совслужащих. Гражданская война закончилась, раны постепенно затягивались, но жили бедно, плоховато. Вот Саня и "глаз положил" на меня. Была ли любовь с первого взгляда? Нет, дуростью такой не занимались. Главное, что отец скажет... А любовь уже потом, как дети пошли. Воспитывать, кормить их надо было... Вот и вся любовь. Но хороший человек Саша был, разговаривать с людьми умел, культура у него была, всегда при галстуке. Сгубил его сослуживец, которого муж критиковал за нечистоплотные дела. И все про это знали. Жили тогда в Татарке и создали Платоновскую коммуну в 1930 году. Саша стал ее председателем, а потом заведующим хозяйством в совхозе 261. Очень честный и открытый был. И написал этот Иуда на него донос. И я хорошо запомнила, как мужа арестовывали.

Случилось это в три часа ночи 12 марта 1938 года. Спали мы, уже трое детей было - старшая дочка Тамара, Феликс и совсем еще маленький Валентин. Проснулись - слышим, стучат. Саша поднялся; открыл дверь, входят милиционеры. "Быков Александр Яковлевич!" - спрашивают... Саша кивнул, а сам, как береза, побелел. "Мы вас арестовываем как врага народа, поедете с нами в Чистоозерное". Дали ему одеться, попрощались мы, дети ревут, беду почуяли. А он меня успокаивает, говорит, что это ошибка какая-то. Мне не разрешили его провожать. Долго потом я выясняла его судьбу, и все говорили мне, что он живой. То в Новосибирске, то в Куйбышеве, то на фронте. И только недавно младшему сыну моему, Валентину, из Управления ФСБ по Новосибирской области на его запрос бумагу прислали. Обманывали все меня, погиб он в том же году, расстреляли... Реабилитирован в 1957 году за отсутствием состава преступления.

И что это за времена были! Любую ложь напиши на человека, и его обязательно погубят. Тяжело и сейчас, но такого страхолюдства, дай Бог, чтобы никогда не было больше."

Вспоминается, что самые тягостные дни начались после ареста мужа. Одна осталась, с тремя детьми. Правда, родственники помогали, люди из совхоза. Сашу-то за справедливость любили и уважали, но были и такие, которые увидят - и рыло в сторону воротят, дескать, жена врага народа. Ох, и натерпелась я, хаживая по этим комендатурам и тюрьмам. И ноженьки мои болят с тех пор. Часами, сутками время проводила около тюрем.

Через следователя Матросова (его, бедолагу, тоже потом ликвидировали) получила от моего незабвенного записку. И написано там: "Живи, Клавушка, по своему усмотрению. Воспитывай детей по-коммунистически и люби. Саша".

Так и обмерла я, все помутилось во мне. Очнулась, а следователь поддерживает меня и водичкой в лицо брызжет. А еще помню, как сегодня, как Сашу и других в эшелоне отправляли. На перрон милицию нагнали, а я здание вокзала обогнула, свистки... Ну, думаю: "Пропади все пропадом..." И бегу за медленно отходящим поездом. Смотрю, Саша наголо остриженный, улыбается мне, рукою машет, что-то кричит. А я тоже кричу, бегу, узелок ему с харчами и табачком передаю... Так вот и увезли навсегда. Сколько я потом с детишками мыкалась! Не принимали на работу: жена "врага народа". Но были и хорошие люди, немало их. И скрывали мое прошлое, и детишкам то валеночки, то из одежонки дадут что-нибудь. Работала на самых грязных работах: то в столовой рабочей и мойщицей посуды (это хорошо - поесть можно было), а чаще - поломойкой и туалеты чистила. Иной раз везу своих ребятишек на санках и плачу от бессилия. А снег в глаза, мороз кусается... Несколько раз руки и ноги обмораживала. Все это в военное время. Но дети тоже помогали, особенно старшие - Тамара и Феликс. Через них я и в Петропавловске очутилась и данное время здесь живу.

Всех выучила, вырастила... Сейчас, правда, Феликса нет с нами. Радуют дети и особенно внуки и правнуки. Младший, Валентин, - руководитель строителей, в Тюмени работает, Тамара на пенсии и мне помогает. А внуки и внучки все высшее образование получили, уже их дети силу набирают.

Верю, есть высшая справедливость. За страдания мужа и мои Бог дал мне большое и дружное поколение Быковых.

***

С Петропавловском связана судьба, к сожалению, трагическая судьба, видного русского философа из круга Рерихов Александра Ивановича Клизовского. В замечательном труде "Основы миропонимания Новой Эпохи" он писал: "Откуда мы пришли, куда идем, какая цель существования на земле? Есть ли жизнь, как сказал поэт, "дар напрасный, дар случайный", или же в беспрерывно вечном круговороте жизни таится какой-нибудь глубокий смысл? Какой смысл в кратковременном человеческом существовании, завершением которого должна быть неизбежная, неотвратимая смерть?"

Вечером 22 июня 1941 года (какое стечение трагических событий -в этот день фашистская Германия напала на СССР) группа чекистов явилась на рижскую квартиру Клизовского и арестовала его. Ему, бывшему русскому офицеру, получившему ранение и оказавшемуся в 1914 году в плену у немцев, а потом безработным в буржуазной Латвии учеником секции Пакта Рериха, философу и литератору, на данный момент исполнилось шестьдесят семь лет (родился он 15 (2) января 1874 г. в г. Сувалки Российской Польши).

Люди в галифе и хромовых сапогах очень торопились. Клизовскому разрешили взять пару белья, и с маленькой сумкой, в летнем пальто он ушел из дома, не зная, что он ушел в бессмертие...

Так что же послужило причиной ареста человека пожилого и не занимавшегося политикой, тем более, антисоветской? В какой-то степени ответ на наш вопрос даст его дело, хранившееся в политуправлении г. Риги: "Александр Клизовский состоит в нелегальной организации русских монархистов "Русская группа для поддержания военных занятий" 1937 год".

Чудовищная ложь! Кем она была инсценирована... Каким добровольцем по грязным доносам, или это была продуманная система лжи в карательных органах, созданная для массовых чисток и репрессий? Думаю, что последний довод более убедителен, но опирались при этом на "своих".

Итак, после ареста поезд с зеками из Прибалтики прибывает на станцию Петропавловск в Казахстане. Из Рижского централа Александр Клизовский попадает в общую тюрьму № 22 г. Петропавловска... Старый, больной человек на тюремных нарах, в унизительных условиях вспоминает, что ему даже не разрешили взять немного книг из своей библиотеки... Вспоминал, как грубые и влажные руки проникали во все карманы и обшаривали потаенные уголки тела... Вспоминал, как нащупали медальон с портретом Учителя (Николая Рериха) и велели оставить дома... Многое вспоминал, но никак не мог поверить в закономерность происходящего, казалось, это какая-то чудовищная ошибка.

Во время нового наступления немцев в 1942 году по инициативе И. Сталина и Л. Берии был отдан приказ освободить тюрьмы и лагеря от наиболее "опасных политических элементов". 29 апреля 1942 года Александр Клизовский, 67-ми лет, философ-эзотерик был расстрелян, как и многие другие заключенные, не относящиеся к уголовникам. Над всей страной и над каждым ее жителем встала тогда тень смерти... Как провидчески прозвучала реминисценция из Библии в книге философа: "Не наступи на скорпиона и предупреди меня об ехидне". "Скорпион" укусил. И смертельно укусил. А "ехидна" поглощала обреченных людей, обманывая родственников извещениями подобного типа: "отправлен в больницу", "умер от сердечной недостаточности".

Сохранилась последняя фотография А.И. Клизовского. Он сильно постарел, бородка, в отличие от усов, вся в белизне страданий, седая. Взгляд открытый, высокий лоб мыслителя. В глазах, красивых и замечательных, много грусти, усталости и мысли, пытливой и неуничтожимой. Прекрасное лицо Человека, посеявшего семена мудрости для Нового Мира, который, к сожалению, еще не наступил: "Этой волчьей психологии, которая привела людей на край бездны, должен быть положен предел, иначе, действительно, как дикие звери, люди перережут друг другу горло. Необходимо научиться братскому друг к другу отношению".Александр Иванович Клизовский, "этот тихий русский мыслитель", был посмертно реабилитирован в 1989 году в связи с отсутствием состава преступления.

***

По главной улице города, что носила имя В.И. Ленина (бывший Вознесенский проспект), вымощенной еще до революции брусчаткой, с высокими деревянными тротуарами и уютными небольшими домиками степенно и крупно вышагивал человек, чем-то отдаленно внешне напоминающий "советского графа", известного писателя Алексея Толстого.

Александр Иванович Эллер, эстонский скульптор из Таллина, чье имя упоминается в большом труде "История искусств народов СССР", том 9, Москва, 1984 год. Почему этот человек в сером элегантном костюме с неизменной трубкой в уголке рта оказался в далеком провинциальном Петропавловске первых послевоенных лет?

Обратимся к скупым фактам. Родился Александр Эллер в 1891 году в Таллинне. Рано проявил художественную одаренность, стал государственным стипендиатом в 20-е годы и студентом Берлинской академии художеств.

Молодой скульптор, желая совершенствовать свое искусство (к этому времени он известен в Германии), едет в Париж на стажировку к Антуану Бурделю, великому маэстро ваяния. После этого следуют персональные выставки работ Александра Эллера в Париже и Вене, Риме и Берлине, Таллинне. Какие перспективы! Он работает самозабвенно и с вдохновением, он вот-вот войдет в элиту лидеров европейского искусства. Его скульптуры приобретают музеи с мировой известностью. Но, увы, этому не суждено сбыться.

С первых месяцев войны Эстония и Таллинн были заняты немецкой армией и снова стал устанавливаться жестокими мерами новый порядок. Незадолго до этого советские войска оккупировали маленькую независимую республику. Одна унизительная несвобода сменилась другой.

К фашистам Эллер не испытывал никаких симпатий, но Германию, страну великой культуры, любил, тем более, несколько лет учился в Берлине. К советскому режиму как представитель эстонской интеллигенции относился враждебно. Многочисленные "чистки", "проработки", репрессии, запреты на выезд, бесцеремонный и наглый контроль за высказываниями и поведением людей вряд ли способствовали дружеским отношениям.

Новые оккупационные власти искали эстонцев прогермански настроенных - в первую очередь, во вторую - хорошо знающих немецкий язык. Александр Эллер знал язык, он учился в Германии. А так как об этом были наслышаны, то его вызвали в комендатуру.

- Господин Эллер! От имени фюрера мы предлагаем Вам пост директора театра оперы и балета в Таллинне и надеемся на плодотворное сотрудничество... Повисла долгая пауза, затем прозвучало холодно и бесстрастно:

- Подумайте, но германские власти не советуют Вам отказываться от предложения...

Что передумал за эти краткие минуты Эллер, мы так полностью и не узнаем. Вряд ли собирался он стать красным партизаном, взрывающим гранатами или бомбами храм искусства - театр. А, может, бежать, но как и куда? Не исключалось и чувство страха за себя, ближних. Но, возможно, мыслилось сохранить для будущего театр, певцов, актеров, музыкантов, художников. Война рано или поздно закончится, а эстонский народ, его культура будут продолжать свою жизнь. И он принял предложение стать директором театра.

Когда же советские части вступили в Таллинн, то участь скульптора и директора театра была решена. По статье "за сотрудничество с немецко-фашистскими оккупантами" он был осужден на ссылку в далекий заполярный Салехард.

Страшные морозы с затяжной зимой, когда твой плевок мгновенно превращается в сосульку, короткий день в три часа, тяжелая физическая работа - вот что ожидало Александра Эллера. Но "чудо" спасает его, он оказывается в Петропавловске.

В Петропавловске у жены руководителя самого страшного тогда ведомства, которое называлось МГБ, Александры Ивановны Максимовой, возникло страстное желание построить в городе музыкальную школу. Нужен был скульптор должного уровня, не накладный для областной казны. Случайно узнав от одной ссыльной эстонки, работавшей на Максимовых, что у нее есть знакомый скульптор в Салехарде, Александра Ивановна, нажав энергично на всемогущего супруга, добивается, что ее тезка, ссыльный скульптор Александр Эллер, оказался на поселении в нашем городе.

Где же находилась эта музыкальная школа, которую пришлось оформлять талантливому эстонцу? Ее здание стояло на пересечении улиц Ленина и Мира, чуть правее и в глубине от двухэтажного Дома учителя. Особенно запечатлелся в памяти орнамент, украшавший здание музыкальной школы и выполненный в традициях казахской национальной культуры. В небольшом, но уютном концертном зале на посетителей взирали белоснежные барельефы с изображениями Чайковского, Бетховена, Римского-Корсакова, Джамбула, Абая и других. Школу (и зачем?) снесли, судьба барельефов неизвестна.

К счастью, тогдашний директор областного музея, ныне заслуженный деятель культуры Казахстана и пенсионер К.С. Ушков, заказал опальному скульптору серию бюстов выдающихся просветителей Казахстана: Чокана Валиханова, Ибрая Алтынсарина, Абая Кунанбаева, Джамбула Джабаева. Портреты из гипса находятся в хранилище Музея изобразительных искусств, являющегося филиалом областного музея.

В 1952 году, незадолго до смерти Сталина, Эллеру разрешили вернуться на родину. Скульптор много работал и выставлялся, но суровое наказание не прошло бесследно. Он в чем-то надломился и стал много выпивать.

Александр Иванович Эллер - художник, сломленный жестоким и безжалостным временем, художник честный и талантливый, "академик" по стилю, строгий в линиях и лепке. Он оставил свой след в искусстве Эстонии и Казахстана, СССР и Европы. Не будем забывать о нем.

***

Наверное, самая страшная и драматическая история приключилась с литовским антропологом Атанасом Пошкой. Участник знаменитых английских экспедиций по раскопкам древнейшей цивилизации Мохенджодаро в Индии, плодовитый писатель, написавший двенадцать томов путевых очерков "От Балтики до Бенгалии", человек, объездивший почти весь мир, директор Национальной библиотеки в Вильнюсе, он волею исторического рока оказался тоже в Петропавловске, где работал в местном краеведческом музее.

Известно, что он учился в Бомбейском и Калькуттском университетах, стажировался в Кембридже, где должен был защищать магистерскую диссертацию в конце июня-июле 1941 года. У него уже был куплен билет на пароход, уплывающий в Англию. Но, по не зависящим от него причинам, дальнейшая научная карьера была резко оборвана.

Началась Вторая мировая война. К этому времени Атанас Пошка (он родился в 1904 году) занимал в буржуазной Литве пост директора Национальной библиотеки. Начинал работу до захвата Прибалтики в 1939-1940 гг. советской армией, продолжал ее при новых властях на очень короткий период до прихода немцев, а потом сохранил свое место и при них, благодаря знанию языка. А владел он многими. Кроме литовского свободно говорил на английском, немецком, понимал на польском, дружен был с несколькими языками Индии, хуже всего - на русском языке. Это и понятно. "Русский опыт" у него стал одним из последних и самых горьких. Он, как и Эллер, был осужден "за сотрудничество с оккупантами". Другими оккупантами выслан в самые суровые края - в Воркуту. Теперь не только было покончено с научной карьерой антрополога, но исковеркана и под угрозой оказалась сама жизнь. Выручили только исключительная физическая сила и здоровье. Да и мастером был на все руки. Но характер стремительно портился - он стал скрытным и подозрительным, недоверчивым и холодным.

Лежа на нарах, Атанас часто вспоминал родной Вильнюса хутор неподалеку от него, где он любил выращивать экзотические цветы с длинными латинскими названиями. А еще, вглядываясь в северное ночное небо и останавливая взор на любимом созвездии, вспоминал другое, сказочное и неповторимое небо Индии. И, раздумывая о настоящем, он теперь только осознанно стал понимать, что же с ним произошло... Исполнителей режима Атанас называл бранным русским словом "суки". Они обезглавили в конце 30-х годов эстонских офицеров, чтобы не было профессионального сопротивления, а за интеллигенцию принялись в 1945-1946 гг., и он, Атанас, из этого потока обреченных. Все, что его окружало, было ужасной несправедливостью: и доставка в эти суровые места, и тяжелый неоплачиваемый труд, пища - разве можно ею считать то, что на языке зэков называется баландой? В общем, не позавидуешь. Из жары - в царство жуткого холода, и это ощущение - на всю жизнь.

Вот как описывает А.Солженицын только доставку к месту назначения: "От других беспересадочных поездов дальнего следования красный эшелон отличается тем, что севший в него не знает - вылезет ли... арестантские эшелоны с освобожденных территорий - то прибалтийский, то польский, то немецкий, то наши из Европы - шли без печек и приходили, везя при себе вагон или два трупов..." Страшная одиссея, не правда ли? Ну, а после прибытия отправляли то на лесоповал, то на строительство железной дороги, где тоже горы трупов. Атанас Пошка это все выдержал. Могучий организм у него был, но глубоко затаил в себе боль и обиду, ненависть, внешне почти не демонстрируемую. Жизнь осторожности учила. В сентябре 1949 года антрополог из легендарного Мохенджодаро был этапирован из Воркуты в Петропавловск.

Здесь пристроили его в музее, учитывая высокую и редкую профессиональную квалификацию. Перед немногочисленными сотрудниками этого заведения литовец предстал мужчиной выше среднего роста, с бородкой "а ля Буланже", плохо говорящим на русском языке. Он не пил и не курил, часто взрывался грубостью. Жил в пристройке музея одиноким, ни с кем не входящим в близкие отношения. Восхищала всех его необыкновенная физическая сила. Четверо здоровых мужиков не без труда управлялись с каменной бабой - памятником архаической культуры здешних мест. Он как-то один свободно перетащил ее на другое место (менялись экспозиции), вызвав изумление своих коллег. Играючи переносил стволы старинных литых пушек на лафеты орудий.

Прирабатывал тем, что овладел дополнительно навыками препаратора - готовил чучела птиц и парнокопытных животных. Но особенно поражали его антропологические знания. Здесь он был на высоте. И памятью от этого человека осталась талантливо им сделанная экспозиция "Древо жизни от приматов до человека", по-латыни «Arbor vita".

Только в 1952 году Атанасу Пошке разрешили вернуться в Литву. Ему уже было далеко за сорок. Одна портретная деталь. Те, кто его знал, вспоминают его тяжелый взгляд. Благо, что природа не обделила его умом и физической мощью, но сколько выстраданного и убитого в зародыше стоит в этих немигающих и строгих глазах! Глазах человека из Мохенджодаро, занесенного историческими судьбами в наш город.

Еще одна судьба. Сергей Яковлевич Райхенберг, одаренный мастер исторического пейзажа. После убийства С.М. Кирова 1 декабря 1934 года по Ленинграду прокатились массовые аресты и репрессии. Появился повод для укрепления личной диктатуры И. Сталина, коммунистического царя.

Под серп смерти попадают даже несовершеннолетние дети, беззаконные суды троек стали типичным явлением. Как и первый наш персонаж Александр Быков, Сережа Райхенберг был осужден "за участие в троцкистско-зиновьевском блоке и антисоветскую агитацию". Правда, его не расстреляли, а сослали на каторгу на Колыму. Душа многочисленных дискуссий по проблемам искусства, остроумный собеседник, человек, горячо верящий в ту коммунистическую утопию, о которой писали газеты и кричали голоса вождей из репродукторов, он не представлял, да и не мог представить, что ходит по краю пропасти.

Десять лет для молодого художника, да еще в царстве смерти, прозвучали похоронным маршем для дальнейшей карьеры в искусстве. Сергей Райхенберг прошел свои "жизненные университеты" на Колыме, в так называемом Дальстрое. Это были круги дантова ада. Ведь "перевоспитывали" не только советская власть, но урки - воры и бандиты. Выжил, наверное, потому что как художник, понадобился для КПЧ (культурно-просветительная часть), да и кулаками хорошими обладал. Их силу уважали.

Между лагпунктами шло соцсоревнование. Поэтому в них были свои газеты, театры, оркестры, эстрадные коллективы. Достаточно назвать имена В. Козина, Л. Руслановой, Э. Рознера, К. Эггер, Г. Жженова, Н. Эрдмана и других. В этих зэковских театрах вперемешку со всякой идеологической шелухой-однодневкой ставилась и русская классика, но гораздо реже.

На Колыме не хватало солнца, в прямом и переносном смысле. Полночные звезды да мертвенно светящие лампы, прожектора не прибавляли света человеческой душе. Вот почему потребность в друге, друзьях была самой настоятельной.

Там, на лесоповале, познакомились и работали в паре молодой художник Сергей Райхенберг (1913 года рождения) и большой русский художник Василий Шухаев, после выставки в Париже оказавшийся в местах "не столь отдаленных".

Потом, когда они станут работать художниками в КПЧ (культурно-просветительной части), руководителем "мазилок" сделают предприимчивого и умеющего устроиться Райхенберга. Но в отношениях между собой Василий Иванович был для Сергея человеком, хорошо знающим Александра Блока и Всеволода Мейерхольда, Валерия Брюсова и Александра Скрябина, Мастером с большой буквы.

И когда Василию Ивановичу, портретисту божьей милостью, надо было "малевать" вождей, от Ленина и Сталина до Ежова и Кагановича, он просил: "Сережа, замени меня, душа стенает от всех этих "соколов" и "соколят"..." И Сережа шел писать портреты вождей, зарабатывая очередные благодарности от начальства и с болью думая о том, что эта халтура так и не даст ему времени для любимого дела - творчества.

После отсидки сроком в десять лет лагерная эпопея хотя и дошла на спад, но "наказание" на этом не заканчивалось. Сергею Райхенбергу пришлось возвращаться не в любимый Ленинград, а во Владивосток. Это было место новой ссылки. То ли кто-то что-то "настучал", то ли попал он под новую проработочную чистку и борьбу с безродными космополитами. Под шум волн Тихого океана и громких песен о советско-китайской дружбе он стал работать художником во Владивостоке, в театре оперетты, сошелся с женщиной - театральным костюмером, обрел семью. Ее звали Ольгой Ивановной, у нее уже был взрослый сын.

Вскоре, в 1949 году, ему разрешили поселиться в Петропавловске. Город приобрел не только талантливого художника - мастера пейзажного жанра, но и главного художника областного театра. Известно, что он написал ярко и запоминающееся сценографию к спектаклю по пьесе Я.Райниса "Вей, ветерок!".

В нашем областном музее сохранилось несколько полотен Сергея Райхенберга. Назову некоторые: "Торг на Ишиме", "Петропавловская крепость", "Разлив реки Ишим в 1912 году", "Яблони в цвету", "Владивостокский порт" (нуждается в реставрации).

В 1956 году Сергей Яковлевич Райхенберг уезжает в Ростов-на-Дону, на родину жены. Ему тогда было около сорока трех. Но выглядел он старше своих лет. Совсем облысел, стал полноватым. Осадок от лагерной жизни, о которой он очень близким людям рассказывал жуткие и почти неправдоподобные по своей жестокости эпизоды, убавили в нем доверие к людям. На то ведь были веские причины - уроки Колымы и Дальстроя, загубившие миллионы человеческих жизней. И тем не менее, будем благодарны художнику, воспевшему в своих творениях город святых Петра и Павла.

***

Завершает наше повествование история о братьях Потехиных. Один из них - Сергей, талантливый русский поэт, другой, Леонид, - не менее талантливый композитор. Первый - расстрелян 8-го мая 1938 года по приговору Особой тройки на Дальстрое, второй - погиб на фронтах Великой Отечественной, под Новгородом, летом 1942 года.

В дворянской семье Потехиных у Николая Авксентьевича Потехина и его супруги было три сына: Сергей Николаевич, поэт и студент инженерно-строительного института из Воронежа, Леонид Николаевич - педагог и студент музыкального, младшего звали Борис, он, в конце концов, дослужился в советское время (60-70 годы) до вице-адмирала Тихоокеанского флота и пользовался большим авторитетом среди моряков. У трех братьев была и сестра Ирина. Ирина Николаевна до распада Союза жила в Харькове и стала известным поэтом.

Существует трехтомное дело о Сергее Потехине и справка-выписка из него. Первое - в архивах КГБ, вторая - в Петропавловском музее. В нашем городе оказался не по своей воле. Арестован был в 1932 году и судим коллегией ОГПУ по статье 58-ой, пункт 10, за "антисоветскую агитацию" вместе с братом Леонидом, тоже студентом, только Воронежского музыкального техникума.

В результате очередного доноса Сергей в январе 1935 года был переведен в поселок Щучье, а еще через два месяца - в Акмолинск. Брат Леонид остался в Петропавловске. Так черная судьбина разделила их, и уже навсегда, 6 марта 1936 года, буквально за день до Международного женского праздника, Сергей был арестован и снова этапирован в Петропавловск для допросов. Следствие велось с пристрастием. И 4 августа Особым Совещанием при НКВД СССР Сергей Потехин с группой това­рищей был приговорен к десяти годам лагерей на Колыме. В обвинительном заключении сказано: "Писал упаднические стихи, чуждые социалистическому строительству".

Писать стихи несколько иные - о вечности и любви, - чем требовали партия и Сталин, за это надо было сажать и расстреливать. Ведь такая же участь постигла крестьянских поэтов: П. Клюева, С. Клычкова, Ширяевца, нашего земляка П. Васильева. Финал завершился для Сергея Потехина в 26 лет трагически, 12 апреля 1938 года он был арестован в Магаданском лагере по доносу солагерника и 23 апреля этого же года приговорен к высшей мере наказания. Жизнь оборвалась рано, пример­но, как у Лермонтова. Но, в отличие от знаменитого классика, семь с лишним лет были проведены в тюрьмах, ссылках, лагерях. К моменту ареста в Акмолинске вместе с ним арестовали еще двадцать два человека. Среди них - Борис Иоффе, Роде, Васильев, Смирнов (инициалы, к сожалению, неизвестны). У нас тлеет маленькая надежда, что часть из них, может быть, выжила и сообщит нам дополнительные факты.

Если у Сергея все шло по линии стремительного приближения к гибели, то Леониду поначалу, вроде бы, везло. После Свирьлага и Петропавловска (здесь кроме педагогической работы он подрабатывал в кинотеатре игрой на пианино, сопровождая музыкой немые фильмы), Леонид уезжает в Ленинград, где, в конце концов, становится студентом Ленинградской консерватории у известного композитора и музыковеда Б.Асафьева и Гнесиных.

Сохранилась фотография, старая фотография сентября 1940 года (началась Вторая мировая война), где он был изображен со своим другом, ленинградским поэтом Львом Кацнельбогеном и своей женой Тоней. Красавец, как и его брат, с удивительно выразительными глазами, часто тоскующими, он много сочинял и писал в области музыки.

В 1941 году уходит на фронт и становится командиром минометного взвода. В Кургане, будучи на военных курсах подготовки, незадолго до гибели писал в письме: "Осталось немного мирных дней и выезжаю на фронт этой страшной войны. Настроение... как у Лермонтова - перед дуэлью. Твой Леонид". Предчувствие его не обмануло. Вскоре он погиб смертью храбрых, и его имя занесено на доску Памяти в ленинградском музыкальном училище, куда он после ссылки в Петропавловске поступил сразу на второй курс. Потом уже была консерватория, которую он с блеском закончил в 1941 году.

Помянем же этих людей, талантливых, прошедших через страшный конвейер подозрений, ссылок, смерти, но не предавших своего духовного "я".Р.5. Автор благодарит за предоставленные сведения и факты пенсионерку К.Е. Быкову, заслуженного работника культуры Казахстана К.С. Ушкова, супругов Мелехиных - работников архива и музея, майора КНБ Р.А. Абатурову, горожан, звонивших в процессе работы и делящихся своими воспоминаниями.

Любушин В.И. Воскреснувшие из пепла времени // Трагедия и прозрение. – Петропавловск, 2002. – С.155 – 168.